Архив по тэгу: безумие

Spaghettiheads #1

…Или ещё раз о логотипах блэк-метал групп.

Но, думаю, жанр Спагеттиголовых скорее близок к какому-нибудь пауэр-металу — уж больно они развесёленькие ребята. Впрочем, они вообще не похожи на нормальных металлистов. Но истинный металл — в сердце, а не в шмотках!

Слова в оковах

А я люблю слова, которым
Из чёткой рифмы, как оков,
Не вырваться. Они покорны
И служат лучше вольных слов.
Слова-рабы. Их подчиняю,
Себя смиряю, их сковав.
Ведь я безумна. Мысль шальная
Меня сомнёт в простых словах.
Мои стихи – моя свобода.
Мои стихи – мой мир границ.
Слова, как ценная порода,
Добыты для моих страниц.
Не лги! Но будь правдив до звука;
Будь искренен, но не нарушь
Сих стройных строк…
Какая мука!
…Но без неё –
Какая чушь!

Мямли, макароны и маньяки

Самым любимым занятием гражданина по фамилии Ирискин была варка спагетти.

Он любил окунать длинные золотистые прутики в побулькивающую с нетерпением воду и смотреть, как они, размякая, идут ко дну. Потом… капелька масла, движение деревянной вилкой, щепотка соли – и следить за пузырьками на поверхности.

Спагетти всегда вели себя предсказуемо.

И потому Ирискин точно знал, когда следует выключить огонь под облупившейся и поблёкшей красной кастрюлькой.

Ирискин нигде не работал; а точнее, работал где-то, но сам бы точно не сказал, где. Он только знал, что на работу надо к семи каждое утро, чтобы заработать на еду, а в обед и после рабочего дня – перерыв, нужный для единственного дела: сходить домой и сварить спагетти.

Он не любил одного: когда спагетти путаются.

Но иногда, а по сути, часто, они путались. И тогда Ирискин только вздыхал – и ел спутанные спагетти.

По правде, не то что бы он очень уж сильно этого не любил. Ирискин не умел по-настоящему злобствовать и ненавидеть. Спагетти всякий раз после вздохов принимал такими, какие есть, и ел, забыв про неприятности. Да, пожалуй, ему всё-таки было всё равно. Но он каждый раз специально говорил себе: «Я не люблю в этой жизни одно: когда спагетти путаются». И честно старался этому следовать, хмурил брови, вздыхал… а потом всё равно доедал спагетти.

– Знаете, – сказала как-то раз ему продавщица в магазине, где он регулярно покупал свои спагетти, – а ведь макаронные изделия – тяжёлая пища. Да-да, тяжёлая.

И при том вздохнула тяжело.

– Я привык, – пожал плечами Ирискин. И вспомнил, что тут следует возмутиться: – И вообще, я взрослый гражданин Ирискин двадцати семи лет от роду! Могу решать, что мне есть!

И тут же смутился за свою резкость:

– То есть, конечно. Извините. Да, тяжёлая. Но я уж как-нибудь.

– Вы уж как-нибудь, – шутливо хмурилась продавщица и отпускала спагетти.

Так и зарабатывал бы Ирискин в рабочее время на свои спагетти, варил их в нерабочее да вкушал. Уж спутанными ли, нет ли – без особой разницы.

Только однажды спагетти не завезли. И маленькая продавщица снова хмурилась – и снова шутливо – и говорила, что поставщики, вероятно, тоже озаботились Ирискинским здоровьем. Он схватился было за лапшу в пакетиках, но продавщица хлопнула маленькой ладошкой по его руке и сказала, что уж такой дряни ему точно не продаст.

– А возьмите лучше кабачки! Хорошие кабачки… свежие!

И тут Ирискин понял, что в жизни наступила пора решительных перемен.

Нет-нет, не настолько решительных! Кабачков не взял.

А решил пойти в другой магазин, где незнакомые продавцы, другая планировка, другие поставщики… В общем, спагетти на горизонте его поманили, и он пошёл. Дело было вечером, а не в обеденный перерыв, и Ирискин мог позволить себе прогуляться.

Маленькая продавщица печально хлопнула глазами, а за Ирискиным уж хлопнула дверь.

Ирискин ступил на путь приключений.

Когда он шёл, смеркалось, и улица из серой становилась…тёмно-серой. В этом закоулке не было фонарей, и Ирискин шагал, озираясь. Кто знает, чем может обернуться такой огромный риск, как поход за спагетти в далёкий магазин? Но потребность в вечернем ужине заставляла шевелить ногами.

На улице было много народу… а может, и не было никого вовсе. Ирискин как-то обычно не придавал значения.

То, что он идёт, подвергая себя опасности, по незнакомым пустынным переулкам, Ирискин заметил и осознал только когда почувствовал чью-то руку на своём плече.

Тяжёлую. Прямо как макаронные изделия – для желудка.

Ирискин задрожал, как вздёрнутые на вилку недоваренные упругие спагетти, и, потрясшись, обмяк – как они же.

– Извините! Как пройти! Мне! В магазин! – сказали со стороны руки, расставляя восторженные паузы после каждого обрывка фразы.

– А-а-а!! – сказал Ирискин, в страхе сбрасывая чужую руку.

– Не надо! Истерики! – истерично-радостно провозгласил голос. – Я лишь! Хочу! В магазин! Пройти!

– А-а-а-а-а!! – перебил Ирискин и повернулся к собеседнику.

– Что вы! Так орёте! – восхитился тот.

Тощий, как макаронина, юноша с безумным взглядом и беспорядочной, как спутанные спагетти, шевелюрой.

– Маньяк! – ахнул Ирискин. – Отпустите меня, маньяк! Я, гражданин Ирискин, не позволю не допустить меня до цели сегодняшнего вечера!

Когда дело касалось спагетти, Ирискин становился смелым и решительным.

– А какая! У вас цель! – изумился маньяк-макаронина.

– Хочу в магазин! Хочу спагетти! Пустите! – завизжал Ирискин.

– Я тоже! Хочу в магазин! – взвизгнул маньяк.

– Вот уж нет уж!

– Я за вами!

– А-а-а-а-а-а-а!! – сказал Ирискин и припустил вперёд по улице.

– А-а-а! А! я! – восторженно объявил маньяк и понёсся за ним.

У маньяка оказались чрезвычайно длинные ноги, и он сразу догнал пухловатого Ирискина.

– Всё что хотите, только не деньги на спагетти! – воскликнул Ирискин, жмурясь и закрывая голову руками.

– Бросьте! Мне! Тоже! Нужно! В магазин! Да не бойтесь! Вы! – Макаронный маньяк запыхался, и восторженные паузы перемежались с прерывистым дыханием.

Оба остановились.

– Так вы – не маньяк?

– Я! Куча-Утопленников! – возвестил не-маньяк.

– Куча.. кого?! – снова не на шутку напугался Ирискин.

– Двойная фамилия: по матери Куча, по отцу – Утопленников, – без всяких восторженных пауз, как заученную скороговорку, произнёс парнишка. – А звать! Меня! Игорь!

– Я – Ирискин, – сказал Ирискин. – И я хочу купить спагетти! И я иду в магазин.

– А куда! Возьмите с собой!

– Не знаю, – покачал головой Ирискин. – Вы за мной погнались, и я совершенно заблудился. Не знаю, где мы.

Они стояли в каком-то глухом дворике, по центру которого торчал тусклый фонарь.

– И я. Тоже. Это плохо, – отозвался Игорь Куча-Утопленников. Его паузы уже не звучали так восторженно.

– Кто сказал «маньяк»?! – прозвучал откуда-то со стороны хриплый грозный голос, после чего послышался странный и угрожающий хлюпающий звук.

Оба закричали, и в затенённой стороне дворика возник высокий статный мужчина в оранжевом, наставляющий на них какое-то оружие.

– Город сам вершит свою справедливость! – пафосно провозгласил мужчина. – Сдавайтесь, жалкие маньяки, и признавайтесь, куда спрятали свою кучу утопленных спагетти!

– Пока никуда, хотя хотел в кастрюльку! – завизжал Ирискин. – Отпустите меня, я мирный гражданин Ирискин двадцати семи лет от роду, я иду в магазин, хочу купить спагетти и вернуться домой!

Мужчина хмыкнул и перевёл оружие на Игоря.

– А ты, подлый маньячина! Признавайся!

– Ладно, ладно, я иду за творогом и яйцами! – слитно выпалил Куча-Утопленников, поднимая руки. – Это всё! Обещаю, я не буду тратить мамины деньги на жевачку, хотя хотел!

– Подлый малолетний жеватель! – пылко воскликнул мужчина. – Впрочем, ты помилован.

Он опустил оружие.

– Я – Жусмен! – объявил он.

– Супергерой! Как в комиксах! – обрадовался Игорь, забыв испуг. – А имя – от английского слова! “Justice”! Правосудие!

– Неа! – откликнулся тот и вышел из тени.

Мужчина был одет в оранжевый свитер с котёнком и носил маску и пояс.

– От слова “juice”!

Ирискин изумился.

В руке мужчины было “оружие” – пакетик сока со вставленной трубочкой. Приглядевшись, Ирискин понял, что пояс Жусмена состоит из множества таких пакетиков. Как они держались – загадка мироздания.

– Я уж думал палить, – миролюбиво сказал мужчина.

Затем приложился губами к трубочке, с наслаждением и хлюпаньем всосал в себя порцию сока и крякнул.

– Гранатовый, ах!

И победоносно посмотрел на Игоря и Ирискина.

– Позвольте! А где! Вы купили сок! – заинтересовался Игорь. – Быть может! Вы нам подскажете!

– Мы заблудились, – поддакнул Ирискин.

– Идёмте! Я покажу! – возвестил Жусмен и повёл их за собой.

Но они долго шатались дворами, следуя за мужчиной в оранжевом свитере, и никуда не пришли.

– Кажется, я подзабыл свой район, – горько вздохнул Жусмен. – Вот если бы чаще выходил ловить маньяков…

Трое стояли, понурив головы.

Кругом стало печально и тоскливо, и какие-то плачущие, страдающие нотки послышались в ночном ветре. Нотки превратились в пару-тройку заунывных минорных аккордов, а потом резко оборвались.

Из-за угла грациозно вынырнула девушка со смычком и альтом в руках и с чёрной мужской шляпой на голове.

Она сыграла ещё три резких и острых, как ножи, аккорда и сняла шляпу, раскланиваясь и отводя альт в сторону.

– Благодарить за драматическое и угрожающее музыкальное сопровождение можете Виолу Кропачёву! – звонко представилась девушка, не поднимая головы.

– Браво! – воскликнул Жусмен и произвёл мультифруктовый выстрел в воздух, салютуя.

Девушка – по-прежнему в поклоне и по-прежнему держа альт со смычком в отведённой в руке – протянула шляпу в сторону троих.

Они неуверенно переглянулись. Жусмен, поколебавшись, отцепил от пояса нераспечатанный пакетик сока и положил в шляпу.

Девушка посмотрела туда и нахмурилась.

– Так, – возмутилась она, – значит, за музыку спасибо, а платить музыканту не надо?

– Я, гражданин Ирискин, двадцати семи лет от роду, строго ограничен в финансах и нуждаюсь в пачке спагетти на вечер! – вздёрнул нос Ирискин.

– А мне! Мама деньги дала! Только на творог! И яйца, – как-то уже совсем не восторженно всхлипнул Куча-Утопленников. Ему страшно не хотелось, чтобы изящная альтистка сердилась, но и отказаться от долга он тоже не мог.

Жусмен пожал плечами.

Виола хмыкнула, достала пакетик из шляпы, воткнула трубочку и принялась обиженно потягивать сок, надев шляпу и обнимая альт.

Обстановка показалась напряжённой даже без острых минорных аккордов.

– Ну во-о-от, – вдруг захныкал Ирискин, – шёл в магазин, и ничего не вы-ы-ы-шло! Ни спагетти… ни дороги… впервые в жизни… вышел на другую улицу! Не люблю эту неопределённость… Не люблю гулять!

Игорь и Жусмен стояли и молчали, так как не знали, что делать.

Обиженная Виола вдруг оторвалась от сока.

– Так, это что ещё такое? Не терплю нытья!

Она бросила сок (который ловко поймал Жусмен), взялась за смычок и заиграла что-то ободряющее.

Увидев, что улучшений не предвидится и Ирискин уныл, как разваренная макаронина, Виола перестала играть.

– Так, Ирискин! Соберись! – воскликнула она.

Ирискин поднял голову. В его глазах читалась вся печаль мира.

– Как же я… без спагетти…

– Тряпка! – вдруг рявкнула Виола, сопровождая слова парой сердитых аккордов. – Что ты как не мужчина? Что вы, трое, стоите, как кучка жалких неудачников? Духу не хватает?

Жусмен нахмурился и скрестил руки на груди. Игорь поднял глаза на Виолу Кропачёву.

Ирискин хныкал, как дитя, получившее на обед макароны без сыра.

– Хватит стонать! Рассердись, Ирискин! – воскликнула Виола, и альт взвизгнул в её руках.

– Ты же хочешь быть героем?! – с вызовом сказал Жусмен.

– Ты же хочешь! Свои спагетти! – восторженно поддакнул Игорь Куча-Утопленников.

Ирискин поднял взгляд на своих ночных товарищей. Все смотрели на него ободряюще.

– И что это я в самом деле, как тряпка! – Ирискин вдруг страшно разозлился. – Хватит с меня! Сыт по горло! Ненавижу этого мямлю Ирискина!

И он вырвал у Жусмена гранатовый сок и выстрелил в воздух, а потом яростно хлебнул через трубочку. Со свирепым громким хлюпом. Виола с интересом наблюдала за пробуждением в Ирискине отваги.

– Хорошо! – наконец, решительно сказал Ирискин. Глаза его, как никогда за последние лет девять, живо блестели. – Мы идём искать магазин!

– Вот это другой настрой! – одобрил Жусмен.

– Ура! Идём! – согласился Игорь Куча-Утопленников.

– Вперёд! – сказала Виола и на ходу заиграла марш.

Четверо товарищей шагали наугад, но благодаря десятку бодрых маршей всё-таки выбрались из лабиринта двориков на широкий тротуар. Впереди блистала вывеска магазина.

– Это победа! – обрадовался Ирискин и понёсся к ней. Товарищи последовали за ним.

А потом он купил спагетти, банку фасоли в томате и чёрный чай – и позвал своих спутников домой на ужин. Все радостно согласились, даже Игорь, хотя он вроде спешил.

Спагетти у Ирискина непоправимо запутались, но сварены были что надо. Как-никак, многолетний опыт!

Друзья радостно жевали спагетти и хвалили их и друг друга. А потом Виола совершенно бесплатно исполнила для компании какую-то фугу и пару весёлых пьес – и засобиралась домой. Игорь вызвался её проводить.

Жусмен и Ирискин ещё немного разговаривали, а затем герой отцепил от пояса несколько пакетиков, похлопал парня по плечу и распрощался, поблагодарив за всё.

Квартира Ирискина опустела, как кастрюлька спагетти после сытного ужина нескольких голодных и усталых человек.

Ирискин посмотрел в окно, на холодные улицы, пронизанные тусклым светом редких фонарей. Потом – на кухонную лампочку под пыльным жёлтым абажуром. Сладко зевнул.

Помыл кастрюльку.

Засыпая в уютной кровати, так не похожей на опасный внешний мир, полный маньяков, угроз, ветра, тёмных закоулков и подозрительных личностей, Ирискин подумал, что завтра купит кабачки.

В дальнем магазине.

001

 

Улыбка чая

Вы знаете, я сам до сих пор не понимаю, что тогда произошло.

Вот встал я утром, пошел на кухню, заварил себе чай и ушел чистить зубы. Я вот думаю, может, если бы я заварил чай после чистки зубов, то ничего бы и не было. А тут прихожу из ванной и вижу: на меня из чашки взирает он. Мой чай.

Честно говоря, вообще он перестал быть похожим на чай. Хотя составляющие не изменились. Вот вроде маленький заварочный пакетик, несколько чаинок, выпавших из него наружу – и самое главное, моя любимая ложка с головой собаки на ручке. Все то же самое… но это уже не чашка с чаем. Это что-то неописуемо страшное, непонятное, перетекающее и живое.

Вы знаете, я струсил. Хотя бы потому что чай вдруг превратился в это нечто, что я описать и сейчас не смогу, а тогда – тем более. Понимаете, ведь не каждый раз встречаются чаи-мутанты.

Чай смотрел на меня как-то глупо и кровожадно одновременно. Я попятился. Чай потянулся ко мне. Я крикнул: «Что тебе нужно?» Чай хищно улыбнулся и облизнулся. Я помню этот язык… кажется, это был язычок заварочного пакетика.

Ну как мог чай, стоило мне отойти, превратиться в это? Или он с самого начала был таким? Но я открыл эту пачку уже давно.

Знаете, мы со многим не знакомы. Мы можем не понимать, что творится во Вселенной. И если это была какая-то другая форма разума, то ученые не смогут ее исследовать. Потому что в тот момент лучшее, что я придумал, было бросить в мою бывшую чашку с чаем первое, что подвернулось под руку. Мою тапку.

Чай мой упал, и чашка разбилась. Жидкость растеклась по полу, а пакетик оказался под столом, но я его видел.

Чай больше не шевелился.

Я не подходил туда с десять минут, но потом понял, что ничего уже не происходит. И я не придумал ничего лучше, чем пойти с пачкой, откуда я взял злополучный пакетик, в тот самый магазин.

Я им все рассказал. Все до единого слова. Они не поверили… Вы тоже не верите, я вижу. Наверное, мне стоило сохранить чаю его «жизнь» и вызвать полицию. Честное слово, я не убирался в кухне до похода в магазин. И если поедете туда со мной, то увидите и мою тапку, попавшую на стол, и разбитую кружку.

Но не думаю, что вас это убедит. Вы ведь мне все равно не верите, как и охранник, который вызвал вас. Он задержал меня у входа, чтобы я не ушел до вашего приезда.

Вы, конечно, думаете, я псих. Я и сам-то не очень уверен. Но прошу, прошу, прошу вас – поосторожнее с чаем. С любым. Мы не знаем, что это было… Никто не знает, и вряд ли когда-то еще исследуют оживший чай. Знаю, я совершил ошибку, убив его…

Но как испугала меня тогда его плотоядная хлюпающая улыбка!

Я знаю, что смех мой похож на безумие

Я знаю, что смех мой похож на безумие;

Это смех сквозь слёзы,

Он ломает грёзы.

Он заразителен, как что-то простудное,

До боли в глазах

И до боли в груди.

Чего-то настолько смертельно-глупого,

Весь мир вскопав,

Нельзя найти.

И для кого-то легче повеситься,

А для кого-то –

Просто смеяться.

Поднять себя по спутанной лестнице.

Тянуть из болота,

Как Мюнхгаузен.

И смерти тень, и тоска одинокая

С тобой в пути

И холодом дышат.

Тоскуешь ты по чему-то далёкому,

Чтоб поплестись,

Едва услышав.

И рвется нить, и, рассудок выбросив,

Кидаешь себя

В пучину безумства.

И у судьбы отсрочку выпросив,

Они спят,

Не успев разуться.

И мирный сон исцеляет раны их,

И их лечит

От памяти прошлого.

Чтоб, просыпаясь, дорогой раннею

Идти навстречу

Вновь невозможному.

 

Стук

Стук нарушает покой.

Стучат, наверное, в дверь?

Я подходила к ней.

Там никого нет.

Может, на крыше стучат?

Или с радио звук?

Странно. Трудно сказать,

Откуда я слышу стук.

Может быть, это дождь?

Он часто сейчас идет.

Или шагает кто?

Но «тук-тук», не «топ-топ».

Слышен стук мой давно.

Куда ни пойду, он со мной.

Ни посмотреть в окно,

Ни позабыться сном.

Не заглушить ничем

Мой загадочный звук,

Так и брожу весь день,

Валится все из рук.

Тук. Нет, не за окном.

Тук. Нет, стучат не в дверь.

Стук, он всегда с тобой,

Если звучит в голове.

Слышишь? Тебя зовут.

Видишь? Но их тут нет.

Слышишь? Тук. Тук. Тук. Тук.

Ты постучишь в ответ?

Магнитофон Витёк. Глава 4.

0  1

2

34

5   6789

10   1112131415

17

А теперь небольшое лирическое отступление

18

19

20

21

Это конец лирического отступления.

22

23

24

25

26

27

28

31

 

32

33

34

35

36

37

38

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

 

50

51

52

53