Архив по тэгу: огонь

Саня с кружечкой

Нарисовала себе февральскую аватарку для соцсетей. Обожаю жечь бумажки в своей туристической термокружке.

Рыбалка на Волге в Тверской области

Ничего не поймали. Зато смотрите, как красиво. И даже рисуночки есть.

котелок с макаронами на костре

голубые цветы

дерево в солнечных лучах, пролетающая птица в кадре

то же дерево на закате

рисунок акварелью: пейзаж, река, камни, вода, дерево

костёр на фоне реки


костёр на закате

рисунок акварелью: закат на реке, заросли камыша

луна над лесом, травы в небо

За звоном (отчуждение от описательной функции)

Времени достаточно (достаточно ли?) посвятила анализу того, чем является творчество; и куда оно обращено; и нужно ли, чтобы оно было обращено не «куда», а «кому». Имею ли я вообще право что-либо описывать с моей точки зрения, не слишком ли это самонадеянно, учитывая многую недостаточность опыта, не меньшую недостаточность идей? А вспомнить, что всем тем другим, всем, им, кто тоже в своей голове, есть что высказать? Стало быть, это очередное признание графомана в своей несостоятельности… но не хотелось бы обесценивать.

Много сожгла бумажек в термокружке — кто знает, тот поймёт; а кто не знает — кажется, у меня развивается пиромания на почве всей суеты.

Повспоминала, что и кому в последние годы говорила — что отвечали мне. Много ли я слушаю; откуда во мне пошло «каждый у себя в голове» и когда; а сейчас стало как никогда актуальным —
но снова, снова этого никто не услышит; понимаете теперь?..

Хрустальные прохожие… много раз думалось, будто так: потому что, проталкиваясь сквозь толпу в метро и поминутно извиняясь, начинаешь слышать в своих словах новое и созвучное. Интересный образ получился.

Хорошо бы всю получившуюся вещь зачитать. Даже музыку писала к этому. Только я, кажется, не умею зачитывать. Ни как чтец, ни речитативом — к последнему больно уж некомфортные строчки, спотыкаюсь. Да и свои стихи особенно не позачитываешь: мне болит вот этот текст сейчас. Странно получается. Наверное, это всё-таки не стих и не песня.

Стыдно признаться: почти не редактировалось. Не искусство вовсе.

Будем тогда считать, что это высказывание.

Но графоманское? Вряд ли. Эта штука измучила мой мозг до ужаса. А ещё я в третий раз за мою творческую жизнь плакала оттого, что должна со своей позиции маленького творца высказать определённые вещи — потому что не только себе; потому что я-то как раз и не имею права их высказывать.

Так что сутью графомании — наслаждением от процесса писания — тут и не пахнет.

 

 

Отчуждение от описательной функции —
лучшее, что я могу сделать.
Отчуждение от описательной функции —
ломая чёртову четвёртую стену…

От описательной
идти писателю
до той функции искренности,
которую хочется донести;
«Извините!
Вы звените!» —
мимо хрустальных прохожих по касательной,
по самому прямому пути.
Я начинаю;
для начала — не нужно чаю,
для начала нужно
в этой кружке
что-то сжечь;
мой огонь, сотни миллионов вещей разрушая,
стремится что-то или кого-то этим сберечь.

Всё кругом одни описания истин, констатация фактов,
и, знаете, пошлым был бы в этом мире любой призыв,
но если кто-то сумел сжечь себя самого,
заплакав,
значит, может быть, кто-то ещё жив.
Глухим в уши, немым в души,
тем, кто закрылся навеки и тем, кто разметался, как бисер,
наступая в самые глубокие лужи
этого города по весне —
и весна, она больше не зависит от чисел.
Моих мыслей
сломанный поток
навеки направлен вектором из прошлого,
знаю, кто-то оттуда уйти не смог;
но это им судить, нет ли тут того призыва пошлого.
Я транслировать в вашу голову
не имею ни права, ни технических средств.
Нет мозгофлешек. Но, как прежде, больно, и,
как раньше, то что творится, творится только здесь.
Я не требую ответа,
я не задаю вопроса;
вопрос ты поставишь себе. Каждый — сам.

Подкинуть пару метров спасательного троса
или соломки постелить — как хорошо бы да прям по часам!

Я отчуждаюсь от описательной функции,
я отрицаюсь молчаливого созерцания,
у меня нет ни права, ни голоса, но я верю, что ваши — вернутся
ради самого последнего описания.
Для субъективного, которое будет объективно.
Нет права говорить ни о чём, кроме кровоточащих истин,
но всё, что мы говорим — это поиск их в болотной тине;
смотри не утони, путаясь в зарослях слов и мыслей.

Когда я корила вас, за то, что не можете дать огня,
я ещё не знала, что он горел и потух.
Не мне судить: в конце концов, никто не предал меня,
И если вас — да, то моя проблема, что я не напрягала слух.
Каждый звук — слышишь?! слышишь?! – каждый звук!
Значим в этой общей толпе!
Хрустальные прохожие,
как вас обнять неосторожностью рук?
Как шёпотом кричать, чтоб было слышно,
тебе?..

Я отчуждаюсь от описательной функции,
я считаю, настал ваш черёд.
Хрустальные прохожие — и когда-нибудь разобьются,
если не клеить маркер «Осторожно, хрупко» — то кто-нибудь разобьёт?!.

Я задеваю вас снова и снова,
неужели однажды увижу, как всё осколками стало?
Извините за каждое брошенное слово, …

но я слышу ваши звоны,

и это звоны металла.

Вы внутри прочнее, чем казались,
благородный огонь обжигает что угодно,
и за хрустальным звоном,
которого нычне бесценно мало,
нечто серьёзней стали
и твёрже любой породы.

Извините! Вы звените!
Вы звените для меня больнее музыки
и острей кинжала, …

и за хрустальным звоном,
которого нычне бесценно мало,
нечто серьёзней стали;
и едва ли
вы не стали
самого огня благородней.

Опыт

Я смотрю, как кусок бумажки

Пожирается мерно огнём.

Я смотрю – и мне очень страшно.

Я боюсь, что мне всё равно.

Я боюсь посмотреть в ваши лица

И боюсь заглянуть в зеркала…

Где-то пахнет теплом и корицей.

Здесь – бумагой, что я подожгла.

Что внутри, за завесой взглядов?

Я боюсь, что солгу сама.

Я боюсь, что ставлю преграду,

Что меня окружит стена.

…Нет, ведь это не просто бумажка!!

Или просто?.. Постой, подожди!..

Но она рассыпается сажей.

Гаснет крик у меня в груди.

…Гаснет. Снова. За что уцепиться?

Как спросить, получить ответ?

Где-то пахнет теплом и корицей.

Я не лгу – но и голоса нет.

Я свой взгляд поднимаю выше –

Мне навстречу такой же взгляд.

Я себя в этом зеркале вижу.

Чуждым страхом глаза горят.

Чуждым страхом – живым! Впервые

Вижу я, как движусь внутри.

Но и вижу: глаза живые

Погасают, лишь в них посмотри.

Я отмою руки от пепла.

Вполовину открою окно.

Этот опыт сожжения – первый.

Но мне страшно, что мне всё равно.

Что мне маска? Что значат стёкла?

Что вам эти потоки слов?..

Я сожгла. И мне было больно.

Но мне страшно, что вам всё равно.

Искренность

Вы все чужие мне ужасно.

Вы – ветры в толще облаков.

Вы – всё туманно, всё неясно,

Что мысли в каждой из голов.

Нет, звать других вокруг не нужно,

Ведь нет доверия ветрам.

Они, свистя, развеют дружбу,

Стирают каждый дом и храм.

Неся свой мусор перманентно,

Бросают прямиком в глаза.

И с каждым хриплым серым ветром

Всё ближе, яростней гроза.

Но надо вызвучить, пожалуй,

В шумливой общей тишине

Кого-нибудь, чьё слово жалит,

Кто всех правдивей – и больней.

Кому ты сам покой разрушишь,

Кто рвёт твой мир, ломая страх.

Кто больше всех достоин дружбы –

Кто, ветром став, отринул прах.

Они раздуют – не затушат! –

Огонь, пускай почти в пожар.

Их искры жалят прямо в душу,

И эта боль – священный дар.

Огонь, Искра, Искренность

Огонь слова

Когда ты скажешь слишком прямо,

До них едва ли мысль дойдет.

Пускай они поймут все сами,

Пускай не знают наперед.

Зачем созвездия метафор?

Затем же, для чего нужны

Слова простые с ними рядом –

Чтоб сделать слов огонь живым.

Не жги их сразу, под бензином, –

Хоть правда тоже хороша;

Но жги их медленно – но сильно,

Чтоб чувствовала их душа.

Чтоб дать огню в них разгореться –

Подбрось бумаги и трухи,

Чтобы прочувствовало сердце,

Как стих синхронно с ним горит;

Чтоб шли сквозь дымку за тобою,

Как за святым идут отцом…

Подхватишь искру их строкою –

И правду им кидай в лицо!