Архив по тэгу: полет

Два шага в сторону заката

Я сижу. Мне холодно. Затекли колени. Я пришёл сюда давно.
Рядом — голуби цепочкой. Белые голуби с дикой полузабытой голубятни на окраине города.
Внизу — сам город. Уступ — часть крыши старого большого дома, намертво вросшего в гору — опасно нависает над стёкшейся в низину со склонов грязной лужей малоэтажек и небоскрёбов. Этот крошечный потерянный город уменьшается и высыхает, но всё ещё тянет ввысь, к небу свои подъёмные краны в предсмертном хрипе грозящихся строек.
Я теперь выше всякого дома города.

Голуби мёрзнут и жмутся друг к другу. В их и без того рыжих глазах отражается закатное небо. Пронизывающий до костей ветер нежно треплет пух на их белых грудках. Голуби смотрят нахохленно, сосредоточенно — должно быть, как и я сейчас, весь съёжившийся на узком уступе.
Но они-то зачем здесь сидят? Голуби — глупые. Но живые. И им тоже холодно.
…Может быть, они не такие уж глупые. Там, внизу, водители машин, должно быть, сбивают их тысячами за каждый день, и целый город окрашивается алым еще до захода.
Размазанные, раздавленные голуби мёртвые, и смотреть на них неприятно, но они всегда притягивают и останавливают взгляд — яркие пятна посреди серых коробочных переулков.
Мёртвый голубь на серой мостовой делает свое последнее, посмертно живое движение и неожиданно врывается в твои мысли. И ты болезненно долго смотришь в его затянутые белёсой пленкой глаза, смотришь на перья, размётанные во все стороны от красно-бордового пятна — и не можешь оторваться, как не можешь оторваться от кровавого солнца, в назначенный час падающего за груду домов.
Должно быть, городу не хватает красок. Наверное, сухие улицы прямо изнемогают от жажды. И что поделать, раз только чья-то смерть может раскрасить и напоить их?
Здесь, наверху — жизнь, я знаю. Здесь, наверху — кончен город. Здесь, наверху — финальный аккорд дня на чистых струнах заката, бесконечно надломанный, как, наверное, моя поза; как эти голуби рядком, похожие на скомканные белые листы, выложенные вдоль уступа.
Я сижу уже долго, и только кисть руки движет кисть в руке. Это не я рисую закатными красками, это сам закат рисует мной на белой бумаге. И бумага жадно впитывает мокрый, живой, выплёскивающийся на неё закат.
…Он сказал, я жалкий неудачник, а закат — это смерть, и сам я «поскорее уже свалился бы со своего холма и сломал шею». Он не понимает. Закат — это жизнь. Он больше живой, чем всё, что есть в городе.
Но они посягнули и на закат. Огромное насекомое, тысячеоконный дом возводится здесь, долгие месяцы возрастает, хочет первым откусить кусок от падающего солнечного яблока. Мне больно и страшно смотреть. Они сломали галерею. Они вырвали картины из рам. Они сожгли их неподалёку от Помойной горы, как сжигают мусор. Городу они и есть — мусор.
Мои рисунки — тоже мусор.
Вчера впервые приходил кто-то — Она.

Она сказала, что глупо рисовать закат каждый день, раз за разом; что закат — одинаков, а я — одержимый.
Она не понимает, не понимает, что здесь, наверху — жизнь! Но как это можно не понять, придя сюда такой долгой дорогой, вскарабкавшись на уступ и балансируя на краю, пока красная полоса на небе последним, остывающим теплом дня изливается на всё кругом?
Ветер трепал Её короткие светлые волосы, как теперь легко треплет пух голубей, и как норовит вырвать альбом из моих рук. Она смеялась — смеялась зло, неожиданно чужая, и сказала, что мои рисунки — мусор, и лучше бы я спустился с ней вниз и мы погуляли по улицам, зашли в кафе или клуб.
Я показал ей жизнь. Но она не поверила.
Тогда зачем — закат?
Я не знаю, зачем.
…Иногда рука словно живёт сама по себе, и ты становишься лишь молчаливым наблюдателем её движений. Да, да, это закат рисует мной, и наполняет меня; и мне странно, как он, огромный, может умещаться на узкий уступ. Я будто не я, не контролирую себя, но теперь мне это даже нравится.
Я ничего не чувствую. Я — не я, и тут же: я — здесь, с закатом наверху. И лишь ветер, холод напоминает мне, что рука, колени, болящая спина принадлежат мне.
Уступ узкий. Шагнуть всего два шага — и упадёшь. Или взлетишь, как взлетают голуби?
Нет — упадёшь вниз, на город. Напоишь жаждущие пыльные улицы тем, чего они хотят — собой, своим собственным тёплым алым закатом.
Два шага в сторону заката. И — навечно.
…Или вечность — это что-то другое, например, тысяча шагов вверх, к закату каждый, каждый день?

 

 

продолжение, написанное двумя годами позднее

все иллюстрации к серии

Бросайте!

Бросайте в воздух ваши шапки,

Бросайте в воздух ваши тапки,

Подкиньте в воздух всю одежду,

Пускай летит, как парашют.

Бросайте книги и журналы,

Бросайте всё, чего вам мало,

Бросайте дорогие вещи,

Бросайте ваш разбор да суд!

Бросайте в воздух ваши кепки,

Мячи, летучие тарелки,

Бросайте в воздух ваши деньги,

Бросайте вашу лесть и ложь.

Бросайте в воздух ваши крики,

Бросайте тех, кого великим

Считает мир: у них не лики,

Они – всего-то куча рож!

Бросайте нелюбимых женщин,

Бросайте сны, слова и вещи,

Бросайте мусор ваш ценнейший,

Бросайте в воздух вашу страсть.

Бросайте пистолет и саблю,

Конечно же, курить бросайте,

Бросайте всё, чего желали,

Чтобы оно могло упасть.

Когда всё бросите, что было

(Веревку тоже, вместе с мылом,

Пусть без вещей вам жизнь постыла),

Бросайте вверх самих себя!

Бросайте – и не упадёте,

Взлетите вверх, к своей свободе,

К полётам каждый в мире годен,

Когда не держат якоря.

Да воспарит бумажный самолёт…

Да воспарит бумажный самолёт

Из стопок документов и записок!

Кому, кому он радость принесёт?

Улыбку ли зажжёт на чьих-то лицах?

Разгонит ли ворчливых голубей?

Взлетит ли белым вестником над миром?

И через сети спутанных ветвей

Прорвется ли мой странник белокрылый?

Кого заденет светлое крыло?

И кто увидит, как на синем небе

Несут ветра, покорного, его

Туда, где он ни разу раньше не был?

И прочен ли достаточно остов?

И справятся ли крылья без пилота?

И в паутине чёрных проводов

Он не заснёт в нелётную погоду?

Куда он залетит? И в тишине

На чей он стол иль крышу приземлится?

И если очутится в чьем-то сне,

Кому, кому, скажите, он приснится?

Сила фантазии

Мы так любим нырять в иные миры,

С ощущением реальности происходящего –

Ведь нам не хватает тех домов, что снесли,

Заменив их железобетонными башнями.

Мы мерзнем на холоде, таем в жару,

И нам неуютно среди тихой улицы.

Желая заполнить внутри пустоту,

Мы ждем, пока сказка в привычном почудится.

Мы любим движение пламенных строк,

Кипящую кровь на границе эмоций,

Рассветы, фантастику, комиксы, рок

И слишком большие размеры у порций.

Сбегаем, порвав на куски тишину,

В места, где вообще побывать невозможно.

И мы целый мир облекаем в мечту,

Ее создавая в душе осторожно.

Уносят нас краски нетленных картин,

Уносят журналы про чудные страны –

Подальше от криков, людей и машин,

Преобразив все, что было реальным.

Ты видишь животных среди облаков,

Ты мысленно красишь закатами небо,

И дом обращается царским дворцом,

И тортом – буханка хрустящего хлеба.

Мы что-то теряем; чего-то хотим,

Не видя вокруг воплощенья мечтаний.

Возводим воздушные замки свои

Из выросших в небо обыденных зданий.

И сердцу приятнее биться и жить,

И любим мы все, что вернет ему сказку.

Мечтателя в силах мечта примирить

С реальностью, словно теряющей краску.

IM

im fly