Архив по тэгу: рассказ

Мямли, макароны и маньяки

Самым любимым занятием гражданина по фамилии Ирискин была варка спагетти.

Он любил окунать длинные золотистые прутики в побулькивающую с нетерпением воду и смотреть, как они, размякая, идут ко дну. Потом… капелька масла, движение деревянной вилкой, щепотка соли – и следить за пузырьками на поверхности.

Спагетти всегда вели себя предсказуемо.

И потому Ирискин точно знал, когда следует выключить огонь под облупившейся и поблёкшей красной кастрюлькой.

Ирискин нигде не работал; а точнее, работал где-то, но сам бы точно не сказал, где. Он только знал, что на работу надо к семи каждое утро, чтобы заработать на еду, а в обед и после рабочего дня – перерыв, нужный для единственного дела: сходить домой и сварить спагетти.

Он не любил одного: когда спагетти путаются.

Но иногда, а по сути, часто, они путались. И тогда Ирискин только вздыхал – и ел спутанные спагетти.

По правде, не то что бы он очень уж сильно этого не любил. Ирискин не умел по-настоящему злобствовать и ненавидеть. Спагетти всякий раз после вздохов принимал такими, какие есть, и ел, забыв про неприятности. Да, пожалуй, ему всё-таки было всё равно. Но он каждый раз специально говорил себе: «Я не люблю в этой жизни одно: когда спагетти путаются». И честно старался этому следовать, хмурил брови, вздыхал… а потом всё равно доедал спагетти.

– Знаете, – сказала как-то раз ему продавщица в магазине, где он регулярно покупал свои спагетти, – а ведь макаронные изделия – тяжёлая пища. Да-да, тяжёлая.

И при том вздохнула тяжело.

– Я привык, – пожал плечами Ирискин. И вспомнил, что тут следует возмутиться: – И вообще, я взрослый гражданин Ирискин двадцати семи лет от роду! Могу решать, что мне есть!

И тут же смутился за свою резкость:

– То есть, конечно. Извините. Да, тяжёлая. Но я уж как-нибудь.

– Вы уж как-нибудь, – шутливо хмурилась продавщица и отпускала спагетти.

Так и зарабатывал бы Ирискин в рабочее время на свои спагетти, варил их в нерабочее да вкушал. Уж спутанными ли, нет ли – без особой разницы.

Только однажды спагетти не завезли. И маленькая продавщица снова хмурилась – и снова шутливо – и говорила, что поставщики, вероятно, тоже озаботились Ирискинским здоровьем. Он схватился было за лапшу в пакетиках, но продавщица хлопнула маленькой ладошкой по его руке и сказала, что уж такой дряни ему точно не продаст.

– А возьмите лучше кабачки! Хорошие кабачки… свежие!

И тут Ирискин понял, что в жизни наступила пора решительных перемен.

Нет-нет, не настолько решительных! Кабачков не взял.

А решил пойти в другой магазин, где незнакомые продавцы, другая планировка, другие поставщики… В общем, спагетти на горизонте его поманили, и он пошёл. Дело было вечером, а не в обеденный перерыв, и Ирискин мог позволить себе прогуляться.

Маленькая продавщица печально хлопнула глазами, а за Ирискиным уж хлопнула дверь.

Ирискин ступил на путь приключений.

Когда он шёл, смеркалось, и улица из серой становилась…тёмно-серой. В этом закоулке не было фонарей, и Ирискин шагал, озираясь. Кто знает, чем может обернуться такой огромный риск, как поход за спагетти в далёкий магазин? Но потребность в вечернем ужине заставляла шевелить ногами.

На улице было много народу… а может, и не было никого вовсе. Ирискин как-то обычно не придавал значения.

То, что он идёт, подвергая себя опасности, по незнакомым пустынным переулкам, Ирискин заметил и осознал только когда почувствовал чью-то руку на своём плече.

Тяжёлую. Прямо как макаронные изделия – для желудка.

Ирискин задрожал, как вздёрнутые на вилку недоваренные упругие спагетти, и, потрясшись, обмяк – как они же.

– Извините! Как пройти! Мне! В магазин! – сказали со стороны руки, расставляя восторженные паузы после каждого обрывка фразы.

– А-а-а!! – сказал Ирискин, в страхе сбрасывая чужую руку.

– Не надо! Истерики! – истерично-радостно провозгласил голос. – Я лишь! Хочу! В магазин! Пройти!

– А-а-а-а-а!! – перебил Ирискин и повернулся к собеседнику.

– Что вы! Так орёте! – восхитился тот.

Тощий, как макаронина, юноша с безумным взглядом и беспорядочной, как спутанные спагетти, шевелюрой.

– Маньяк! – ахнул Ирискин. – Отпустите меня, маньяк! Я, гражданин Ирискин, не позволю не допустить меня до цели сегодняшнего вечера!

Когда дело касалось спагетти, Ирискин становился смелым и решительным.

– А какая! У вас цель! – изумился маньяк-макаронина.

– Хочу в магазин! Хочу спагетти! Пустите! – завизжал Ирискин.

– Я тоже! Хочу в магазин! – взвизгнул маньяк.

– Вот уж нет уж!

– Я за вами!

– А-а-а-а-а-а-а!! – сказал Ирискин и припустил вперёд по улице.

– А-а-а! А! я! – восторженно объявил маньяк и понёсся за ним.

У маньяка оказались чрезвычайно длинные ноги, и он сразу догнал пухловатого Ирискина.

– Всё что хотите, только не деньги на спагетти! – воскликнул Ирискин, жмурясь и закрывая голову руками.

– Бросьте! Мне! Тоже! Нужно! В магазин! Да не бойтесь! Вы! – Макаронный маньяк запыхался, и восторженные паузы перемежались с прерывистым дыханием.

Оба остановились.

– Так вы – не маньяк?

– Я! Куча-Утопленников! – возвестил не-маньяк.

– Куча.. кого?! – снова не на шутку напугался Ирискин.

– Двойная фамилия: по матери Куча, по отцу – Утопленников, – без всяких восторженных пауз, как заученную скороговорку, произнёс парнишка. – А звать! Меня! Игорь!

– Я – Ирискин, – сказал Ирискин. – И я хочу купить спагетти! И я иду в магазин.

– А куда! Возьмите с собой!

– Не знаю, – покачал головой Ирискин. – Вы за мной погнались, и я совершенно заблудился. Не знаю, где мы.

Они стояли в каком-то глухом дворике, по центру которого торчал тусклый фонарь.

– И я. Тоже. Это плохо, – отозвался Игорь Куча-Утопленников. Его паузы уже не звучали так восторженно.

– Кто сказал «маньяк»?! – прозвучал откуда-то со стороны хриплый грозный голос, после чего послышался странный и угрожающий хлюпающий звук.

Оба закричали, и в затенённой стороне дворика возник высокий статный мужчина в оранжевом, наставляющий на них какое-то оружие.

– Город сам вершит свою справедливость! – пафосно провозгласил мужчина. – Сдавайтесь, жалкие маньяки, и признавайтесь, куда спрятали свою кучу утопленных спагетти!

– Пока никуда, хотя хотел в кастрюльку! – завизжал Ирискин. – Отпустите меня, я мирный гражданин Ирискин двадцати семи лет от роду, я иду в магазин, хочу купить спагетти и вернуться домой!

Мужчина хмыкнул и перевёл оружие на Игоря.

– А ты, подлый маньячина! Признавайся!

– Ладно, ладно, я иду за творогом и яйцами! – слитно выпалил Куча-Утопленников, поднимая руки. – Это всё! Обещаю, я не буду тратить мамины деньги на жевачку, хотя хотел!

– Подлый малолетний жеватель! – пылко воскликнул мужчина. – Впрочем, ты помилован.

Он опустил оружие.

– Я – Жусмен! – объявил он.

– Супергерой! Как в комиксах! – обрадовался Игорь, забыв испуг. – А имя – от английского слова! “Justice”! Правосудие!

– Неа! – откликнулся тот и вышел из тени.

Мужчина был одет в оранжевый свитер с котёнком и носил маску и пояс.

– От слова “juice”!

Ирискин изумился.

В руке мужчины было “оружие” – пакетик сока со вставленной трубочкой. Приглядевшись, Ирискин понял, что пояс Жусмена состоит из множества таких пакетиков. Как они держались – загадка мироздания.

– Я уж думал палить, – миролюбиво сказал мужчина.

Затем приложился губами к трубочке, с наслаждением и хлюпаньем всосал в себя порцию сока и крякнул.

– Гранатовый, ах!

И победоносно посмотрел на Игоря и Ирискина.

– Позвольте! А где! Вы купили сок! – заинтересовался Игорь. – Быть может! Вы нам подскажете!

– Мы заблудились, – поддакнул Ирискин.

– Идёмте! Я покажу! – возвестил Жусмен и повёл их за собой.

Но они долго шатались дворами, следуя за мужчиной в оранжевом свитере, и никуда не пришли.

– Кажется, я подзабыл свой район, – горько вздохнул Жусмен. – Вот если бы чаще выходил ловить маньяков…

Трое стояли, понурив головы.

Кругом стало печально и тоскливо, и какие-то плачущие, страдающие нотки послышались в ночном ветре. Нотки превратились в пару-тройку заунывных минорных аккордов, а потом резко оборвались.

Из-за угла грациозно вынырнула девушка со смычком и альтом в руках и с чёрной мужской шляпой на голове.

Она сыграла ещё три резких и острых, как ножи, аккорда и сняла шляпу, раскланиваясь и отводя альт в сторону.

– Благодарить за драматическое и угрожающее музыкальное сопровождение можете Виолу Кропачёву! – звонко представилась девушка, не поднимая головы.

– Браво! – воскликнул Жусмен и произвёл мультифруктовый выстрел в воздух, салютуя.

Девушка – по-прежнему в поклоне и по-прежнему держа альт со смычком в отведённой в руке – протянула шляпу в сторону троих.

Они неуверенно переглянулись. Жусмен, поколебавшись, отцепил от пояса нераспечатанный пакетик сока и положил в шляпу.

Девушка посмотрела туда и нахмурилась.

– Так, – возмутилась она, – значит, за музыку спасибо, а платить музыканту не надо?

– Я, гражданин Ирискин, двадцати семи лет от роду, строго ограничен в финансах и нуждаюсь в пачке спагетти на вечер! – вздёрнул нос Ирискин.

– А мне! Мама деньги дала! Только на творог! И яйца, – как-то уже совсем не восторженно всхлипнул Куча-Утопленников. Ему страшно не хотелось, чтобы изящная альтистка сердилась, но и отказаться от долга он тоже не мог.

Жусмен пожал плечами.

Виола хмыкнула, достала пакетик из шляпы, воткнула трубочку и принялась обиженно потягивать сок, надев шляпу и обнимая альт.

Обстановка показалась напряжённой даже без острых минорных аккордов.

– Ну во-о-от, – вдруг захныкал Ирискин, – шёл в магазин, и ничего не вы-ы-ы-шло! Ни спагетти… ни дороги… впервые в жизни… вышел на другую улицу! Не люблю эту неопределённость… Не люблю гулять!

Игорь и Жусмен стояли и молчали, так как не знали, что делать.

Обиженная Виола вдруг оторвалась от сока.

– Так, это что ещё такое? Не терплю нытья!

Она бросила сок (который ловко поймал Жусмен), взялась за смычок и заиграла что-то ободряющее.

Увидев, что улучшений не предвидится и Ирискин уныл, как разваренная макаронина, Виола перестала играть.

– Так, Ирискин! Соберись! – воскликнула она.

Ирискин поднял голову. В его глазах читалась вся печаль мира.

– Как же я… без спагетти…

– Тряпка! – вдруг рявкнула Виола, сопровождая слова парой сердитых аккордов. – Что ты как не мужчина? Что вы, трое, стоите, как кучка жалких неудачников? Духу не хватает?

Жусмен нахмурился и скрестил руки на груди. Игорь поднял глаза на Виолу Кропачёву.

Ирискин хныкал, как дитя, получившее на обед макароны без сыра.

– Хватит стонать! Рассердись, Ирискин! – воскликнула Виола, и альт взвизгнул в её руках.

– Ты же хочешь быть героем?! – с вызовом сказал Жусмен.

– Ты же хочешь! Свои спагетти! – восторженно поддакнул Игорь Куча-Утопленников.

Ирискин поднял взгляд на своих ночных товарищей. Все смотрели на него ободряюще.

– И что это я в самом деле, как тряпка! – Ирискин вдруг страшно разозлился. – Хватит с меня! Сыт по горло! Ненавижу этого мямлю Ирискина!

И он вырвал у Жусмена гранатовый сок и выстрелил в воздух, а потом яростно хлебнул через трубочку. Со свирепым громким хлюпом. Виола с интересом наблюдала за пробуждением в Ирискине отваги.

– Хорошо! – наконец, решительно сказал Ирискин. Глаза его, как никогда за последние лет девять, живо блестели. – Мы идём искать магазин!

– Вот это другой настрой! – одобрил Жусмен.

– Ура! Идём! – согласился Игорь Куча-Утопленников.

– Вперёд! – сказала Виола и на ходу заиграла марш.

Четверо товарищей шагали наугад, но благодаря десятку бодрых маршей всё-таки выбрались из лабиринта двориков на широкий тротуар. Впереди блистала вывеска магазина.

– Это победа! – обрадовался Ирискин и понёсся к ней. Товарищи последовали за ним.

А потом он купил спагетти, банку фасоли в томате и чёрный чай – и позвал своих спутников домой на ужин. Все радостно согласились, даже Игорь, хотя он вроде спешил.

Спагетти у Ирискина непоправимо запутались, но сварены были что надо. Как-никак, многолетний опыт!

Друзья радостно жевали спагетти и хвалили их и друг друга. А потом Виола совершенно бесплатно исполнила для компании какую-то фугу и пару весёлых пьес – и засобиралась домой. Игорь вызвался её проводить.

Жусмен и Ирискин ещё немного разговаривали, а затем герой отцепил от пояса несколько пакетиков, похлопал парня по плечу и распрощался, поблагодарив за всё.

Квартира Ирискина опустела, как кастрюлька спагетти после сытного ужина нескольких голодных и усталых человек.

Ирискин посмотрел в окно, на холодные улицы, пронизанные тусклым светом редких фонарей. Потом – на кухонную лампочку под пыльным жёлтым абажуром. Сладко зевнул.

Помыл кастрюльку.

Засыпая в уютной кровати, так не похожей на опасный внешний мир, полный маньяков, угроз, ветра, тёмных закоулков и подозрительных личностей, Ирискин подумал, что завтра купит кабачки.

В дальнем магазине.

001

 

Ночь

Ночь вызывает меня на разговор. Она всегда задает тучу вопросов, на которые, кажется, сама знает ответ. Вот и снова она начинает. «Скажи, – спрашивает ночь зачем-то у меня, ничем не примечательного малюсенького человечка, – скажи, как далеко горят звезды? Видела ли ты, как я сегодня рисовала их на покрывале, спрятав розовое солнце за горизонтом? Скажи, зачем смотреть? Зачем ходить? Зачем закат? Зачем я?»

Она напоминает мне маленькую сестру, которая так же всегда спрашивает меня: «Скажи, что едят слоны? Что такое интернет? Куда уплывают облака?» Я стараюсь отвечать так, как могу, чтобы она меня поняла. Но вопросы Ночи – это что-то другое. Тут я могу даже промолчать и не ответить, и самое главное – найти ответ для себя и объяснить все самой себе.

Это отчего-то гораздо сложнее.

Я начинаю отвечать ночи: «Понимаешь, закат – это моя маленькая ответственность. Я человек-самолетик. И я должна видеть каждый закат и уносить его кусочек с собой. Иначе закаты умирают просто так, ни за что».

«Ты забираешь их себе? – спрашивает ночь. – Зачем тебе закаты? И что стало со вчерашним?»

Она спрашивает, и мне становится стыдно. Наверное, мое лицо сейчас приобретает цвет последних закатных лучей. Ведь я пропустила вчерашний закат.

«Было ли у тебя важное дело? Была у тебя причина? Так было нужно?»

И я молчу, а она своими наивно-ночными вопросами судит меня, сама того не зная. Или, может, она понимает все? И я отвечаю ей, что нет, нет, нет, и закат сегодня она убила зря, и я не бросила даже взгляда в окно и уж тем более не побежала на холм. Была ли на то причина? У меня нет оправдания, и я смолкаю.

А она стоит и улыбается мне.

«Знаешь ли ты, – говорит она, – что ни один закат не умирает зря? Завтра я уйду и отдерну покрывало. А ты – не пропусти зарю».

И мне сразу становится теплее и спокойнее. Бледная тонкая улыбка ночи лежит на боку и я смотрю на нее из окна. Я немного жду – всегда надо подождать – и теплая темнота окутывает меня, прячет под своим разукрашенным звездами покрывалом, и тепло становится не только на душе.

Завтра меня ждет рассвет. Спасибо тебе, Ночь, что припасешь его для меня.

Улыбка чая

Вы знаете, я сам до сих пор не понимаю, что тогда произошло.

Вот встал я утром, пошел на кухню, заварил себе чай и ушел чистить зубы. Я вот думаю, может, если бы я заварил чай после чистки зубов, то ничего бы и не было. А тут прихожу из ванной и вижу: на меня из чашки взирает он. Мой чай.

Честно говоря, вообще он перестал быть похожим на чай. Хотя составляющие не изменились. Вот вроде маленький заварочный пакетик, несколько чаинок, выпавших из него наружу – и самое главное, моя любимая ложка с головой собаки на ручке. Все то же самое… но это уже не чашка с чаем. Это что-то неописуемо страшное, непонятное, перетекающее и живое.

Вы знаете, я струсил. Хотя бы потому что чай вдруг превратился в это нечто, что я описать и сейчас не смогу, а тогда – тем более. Понимаете, ведь не каждый раз встречаются чаи-мутанты.

Чай смотрел на меня как-то глупо и кровожадно одновременно. Я попятился. Чай потянулся ко мне. Я крикнул: «Что тебе нужно?» Чай хищно улыбнулся и облизнулся. Я помню этот язык… кажется, это был язычок заварочного пакетика.

Ну как мог чай, стоило мне отойти, превратиться в это? Или он с самого начала был таким? Но я открыл эту пачку уже давно.

Знаете, мы со многим не знакомы. Мы можем не понимать, что творится во Вселенной. И если это была какая-то другая форма разума, то ученые не смогут ее исследовать. Потому что в тот момент лучшее, что я придумал, было бросить в мою бывшую чашку с чаем первое, что подвернулось под руку. Мою тапку.

Чай мой упал, и чашка разбилась. Жидкость растеклась по полу, а пакетик оказался под столом, но я его видел.

Чай больше не шевелился.

Я не подходил туда с десять минут, но потом понял, что ничего уже не происходит. И я не придумал ничего лучше, чем пойти с пачкой, откуда я взял злополучный пакетик, в тот самый магазин.

Я им все рассказал. Все до единого слова. Они не поверили… Вы тоже не верите, я вижу. Наверное, мне стоило сохранить чаю его «жизнь» и вызвать полицию. Честное слово, я не убирался в кухне до похода в магазин. И если поедете туда со мной, то увидите и мою тапку, попавшую на стол, и разбитую кружку.

Но не думаю, что вас это убедит. Вы ведь мне все равно не верите, как и охранник, который вызвал вас. Он задержал меня у входа, чтобы я не ушел до вашего приезда.

Вы, конечно, думаете, я псих. Я и сам-то не очень уверен. Но прошу, прошу, прошу вас – поосторожнее с чаем. С любым. Мы не знаем, что это было… Никто не знает, и вряд ли когда-то еще исследуют оживший чай. Знаю, я совершил ошибку, убив его…

Но как испугала меня тогда его плотоядная хлюпающая улыбка!

Бумажный самолетик

У меня улетел самолетик. Ну, знаете, самолетики, какие бывают? Бумажный, самый обычный. Но с этим самолетиком было расставаться немного грустно. Вернее, ОЧЕНЬ грустно.

Вы знаете вообще, что такое самолетик? У меня, да и у вас, наверно, были тысячи самолетиков, которые улетали с балкона прямо на улицу. Они все были обычны, и их всегда можно было сделать много – лучшая игрушка детства! А теперь…

У меня явно не задался день с самого начала. Все было как-то нескладно. Будильник почему-то не сработал вовремя; кофе слишком долго варился и от этого поджарился; после выхода из дома пришлось возвращаться еще два раза: сначала за паспортом, потом за шарфом; в метро мне, кроме того, отдавили ногу, а на одной из станций один опоздавший мужик зло пнул закрывшуюся перед ним дверь вагона. Мне все говорят, что у меня тонкая душевная организация. Чтобы ухудшить мое настроение, этого оказалось достаточно, но тогда мне еще не удавалось понять, насколько сильно оно испорчено.

В офисе мне сразу пришлось принимать звонок. Я работаю в колл-центре крупного автомобильного салона. Когда разговор с «не очень продвинутым» клиентом стал слишком резким, я вдруг осознал, что настроение у меня – ниже плинтуса. Я попытался держать себя в руках. Кое-как закончил разговор.

Тут принесли блок свежей бумаги для принтера. Девушка улыбнулась мне и, положив пачку на принтер, ушла.

Не знаю почему, но я странные чувства испытал к этой бумаге. То ли дело было в хорошенькой девушке, то ли в моем дрянном настроении – но мне захотелось делать из этой бумаги самолетики. Как в детстве. В этом, определенно, было что-то от запретного плода, потому что у нас все вечно ворчат, что бумага кончается слишком быстро. Им нужно распечатать так много бланков для страховок и всевозможных документов, что пачка разлетается за неделю. А из-за моего настроения мне хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее, сердитое и немного вредное для общества. Но без страшных последствий. Мне тут еще работать.

В общем, я разорвал упаковку и вытянул самый верхний лист. Он был такой холодный – только что с мороза – и чисто-белый… Прямо как… Хотя, со снегом его не сравнить. У нас все – даже снег – всегда грязно-серое. А если лист и напоминал снег, то – идеальный. Такой, как в детстве на Новый год.

Я стал делать самолетик. И у меня так хорошо получалось! Я давно не брал в руки такого прекрасного листа. Он пах бумагой – но не как пахнут газеты, с оттенком пошлости и очередных неубедительных новостей; нет – он своим запахом и всем видом внушал покой. Мне приятно было смотреть, как мои руки делают нечто, для меня необычное. Лист уже потеплел в моих руках. Я вдруг вспомнил что раньше, когда не проводил все дни возле клавиатуры и телефона, я делал замечательные самолетики. Вот и сейчас – руки точно сами все помнили, и самолетик получился на редкость аккуратный, с острым точеным носом и прямыми симметричными крыльями. Он стал настоящим чудом посреди этого скучного осеннего дня. Занятно! А что будет, если я запущу его посреди офиса? И мне стало весело.

Конечно, я не хотел его сразу отпускать. Нужно было немного полюбоваться, повертеть его в руках. Самолетик точно поддерживал мои мысли о детстве, и, держу пари, если бы имел глаза, то хитро подмигнул бы. Но он был так кристально чист, что мне не хотелось даже нарисовать на нем улыбающуюся мордашку и чем-то испортить это ощущение.

Мне вдруг показалось, что этот маленький самолетик имеет для меня какой-то важный смысл и должен выполнить особую миссию. Я так засмотрелся на него, что пропустил момент, когда подошел коллега.

– Здравствуй! Давно тут? Хочешь кофе? – спросил он, с веселым звоном ставя свою кружку на край принтера, не занятый пачкой бумаги. Я помотал головой.

– Что это у тебя?

– Бумажный самолетик, – ответил я.

– Как в детстве, что ли?

Мне не очень понравилась его насмешливая улыбка. Что я, взрослый человек, не имею права делать то, что хочу, если это не противоречит ни одной общественной норме? Даже если это дело – всего лишь бумажный самолетик?..

Коллега поднес кружку к своим усам и сделал глоток. Потом он потянулся за листом бумаги в пачке. Он стал делать свой самолетик.

Но этот был совсем не похож на мой. У коллеги были масляные пальцы (очевидно, он до кофе еще что-то ел) и неаккуратные движения. Его самолетик смахивал на нечто бесформенное, а один из сгибов был неаккуратен. Это оттого, что он, как я заметил, имел привычку слишком медленно подчеркивать сгибы ногтями. Я усмехнулся.

– Что, тоже потянуло на ребячество? – спросил я, чтобы оправдать свою усмешку. Я не хотел почему-то, чтобы коллега подумал, что я осуждаю его самолетик и вообще что-то в них смыслю. Мне казалось, что тогда он своими неаккуратными пальцами коснется не только бумажного листа, но и заденет самую мою душу.

– Ага, – отозвался коллега. – Ох, вот незадача – я ведь капнул на него кофе! – даже как-то удивился он. Впрочем, тут же он сказал: – Ну что, давай запускать!

Я сначала не сразу его понял, а когда понял, то перепугался до смерти за свой самолетик. Я не мог объяснить ему, почему не хочу. Не мог сам понять, почему.

– Я думаю, тут не лучшее место, – натянуто засмеялся я. Я знал, что это выглядит фальшиво, но ничего не мог с собой поделать.

– Я сейчас открою окно, – сказал он с веселостью, которая к нему не шла. И он в самом деле подошел к окну, открыл его и уже возвращался к столу…

Коллега мой был неаккуратен по отношению к самолетикам. Для него его самолетик был просто бумажкой. Просто издевательской игрой. Есть люди, для которых любая бумажка – лишь бумажка и ничего больше. И любой самолётик – такой же, как тысячи других.

Может, поэтому… ведь он не виноват был вовсе, что…

…Так же, как и в детстве, такие люди не ценят самолетики. Но не потому, что продолжают оставаться детьми в душе и могут себе позволить спускать с балкона их целыми днями. А как раз потому, что выросли и не заметили – не то что самолётик; не заметили себя – что изменились.

Что знают о самих себе даже меньше, чем самый затерянный в своём взрослении подросток.

Не зная себя, они не замечают, что другие – другие, не замечают никакой перемены, не замечают вкуса кофе, не понимают, что не стоит орать в библиотеках.

Что есть какая-то разница между двумя самолётиками.

Но они необратимо вокруг нас.

Так что не всем знакома эта тоска, и не для всех улетающий в окно самолетик – ваш самолетик, такой идеальный и чисто-белый, ныряющий вниз, под подоконник и скрывающийся из виду – не для всех он – нечто невозобновимое, навсегда потерянное. И глупо полагать, что все можно вернуть, сделав еще один, «такой же». Но неужели некоторые люди не понимают, что «таких же» самолетиков больше уже не бывает, когда ты вырос и когда у тебя ноет отдавленная чьим-то тяжелым ботинком нога, а во рту стоит запах совершенно не подгорелого чужого кофе?!

Я не сдержался, я выгнал его из кабинета, а он даже не понял, за что. Да, знаю, мне придется с ним мириться, ведь это было очень глупо и ничем не оправдано.

Ничем, кроме улетевшего белого самолетика. И его ужасно неряшливых пальцев.