Архив по тэгу: человек-самолет

Поездка в Курск

Я бывала в этом вашем Курске —
Неприветлив. Замело метелями.
Что до фото Курска — лучше б пусто,
Чем с прямоугольниками белыми.

В Курске, если сдвинуть стену снега,
Есть река и всякие местечки,
Но увы, трамваям снег помеха,
Так что пеший холод обеспечен.

Мост в никуда над ж/д. Прошла его до конца. Оказалась в снежном нигде.

Курск южней Москвы (нет, незаметно);
От названий улиц веет коммунизмом;
Внешне относительно тут чисто,
В транспорте — дешёвые билеты.


А в музеях Курска… век палеолита!
Нет, они-то сами современны
(Не считая треснувшую стену),
Есть интерактивные экраны.
Выставлено всё, что здесь отрыто,
Клады, утварь, кости, бронза, камни,
Лодка (здоровенное корыто);
Все слои культурные наружу.
Изучали экспозиции часами —
Лишь бы не на улицу да в стужу.

Парочку брошюр о Курском крае
Раскритиковал мой графоман-историк,
Мол, он лучше Вики прочитает,
Хоть она и так себе источник.

Книжечки продаются в местном музее.

Поезда, мосты, разруха, выборы —
Это Курск курильщика, поди.
Климат нас, как пчёл, оттуда выкурил,
Холод начинал с ума сводить.

Что итог? Нормально тусанули.
Надевали тёплые штаны.
Я не стала жертвой шаурмы.

Но тусить приятней летом.
Или в Туле.

 

Товарищ считает, что это удачное фото. Но вообще-то, сфоткай я секундой раньше, оно было бы очень мемное. А что может быть лучше мемасика? 🙁

 

В здании вокзала.

 

 

Да, немного было солнечно.

 

Но большую часть времени погода была вот такая.

Башня возле одного из местных торговых центров.

Подольск

Путешествие в Подольск было решено внезапно и вдохновлено хорошей погодой.

Храм Знамения Пресвятой Богородицы в Дубровицах — наш путевой ориентир. Карта демонстрирует вполне характерные названия улиц: Карла Маркса, Ленинградская, Трудовая, Революционный проспект… По последнему нам и предстоит идти, затем — вдоль реки и через мост.

И вот мы в дороге. Электричка до Красного Строителя, пересадка на Подольск — сделана первая зарисовка, с дымящимися трубами.

Возле вокзала толпятся автобусы и троллейбусы. В Подольске четыре троллейбусных маршрута.
Сам городок похож на всякую другую провинцию; уютно и мило, куча интересных скульптур и памятников; на каждом углу, начиная от самого вокзала — по магазину “для совершеннолетних”.

На домах сплошь расклеены предупреждения о сходе сосулек и прочей наледи — но пока приблизишься и прочитаешь, будешь уже в курсе дел. Теперь, в тёплую пору таяния, насладиться зрелищем можно каждые пару минут: то и дело с крыши грянет очередной снежный ошмёток. Люди после такого на мгновение застывают, мнутся на узком тротуаре гордого Революционного проспекта. Но делать нечего, надо продолжать идти; и они идут. Идём и мы — постоянно озираясь наверх.


Перекусив в местной пекарне, где предлагают “Пизу” (“Как пицца, только на сдобном тесте!” — поясняет продавщица),

наконец выходим к реке Пахре. Как и положено хорошенькому водоёму, она замёрзла и пока не оттаяла. Ни одна пароходная экскурсия не тревожит её льда. Выкуси, Москва-река!!

По прибрежному парку идти скучновато, и мы выбираемся на лёд. Это изменится ещё не раз: по берегу встречаются клёвые снежные горки, и если только найти поблизости картонку…
…впрочем, не жалко и своей задницы и штанов.

В один из заходов на берег встречаем замечательную заброшку.

Под нытьё о слежке за нами и холодрыге рождается ещё одна зарисовка масляной пастелью.

Внутри здание пронизано солнцем: тут, по факту, нет одной стены.



Поблизости обнаруживается внезапный филиал… Московского Политеха?..

Мимо солнцем подсвеченного леса, мимо рыбаков и внезапной бурлящей проталины во льду — наша финишная прямая.

Храм уже виднеется. Возле него — опять масштабное народное катание с горы на круглых дутых “тюбингах”, которые я, бывшая завсегдатайка Шарарама, уверенно зову “ватрушками”.

Возле храма — чудесная смотровая площадка. Вот оно, правильное место для последней зарисовки!

В облике храма есть что-то готическое. Снаружи он богат на всякие завитушки; у входа, что необычно для православной традиции, стоят статуи святых. Внутри идёт служба. Мой графоман удивляется, что храм действующий и стремится поскорее смыться — внутри заброшки и среди пентаграмм ему явно было комфортнее.

Статуи львов охраняют соседствующую малоинтересную усадьбу, ныне отданную под институт животноводства.

Под заходящее солнце мы успеваем на редкий автобус — прочь из Дубровиц, обратно в Подольск и на вокзал, встречая по дороге все четыре троллейбусных маршрута.

Путешествовали баклажан-графоман и АэроСаня

Кажется, я немного мёрзну

Началось всё с того, как автобус, когда мне случилось перебегать на его зелёный, то ли чихнул, то ли вздохнул.
…Нет, с того, что две девчушки, рыжая и темнокожая, здорово что-то рассказывали, смеялись, идя навстречу.
…Или с того, как обнаружилось, что у фотоаппарата в рюкзаке за спиной аккумулятор вынут и забыт дома. Заряженный.
…Когда ты идёшь и долгую дорогу несёшь на своих плечах «кого-то», у «кого» пустота в том месте, где всегда и раньше был «источник жизни», — что-то в твоём восприятии невозвратно меняется.
…И я знаю, куда пойдут те, кто считает, что у всякой прогулки должна быть «цель» и «смысл».
Далеко пойдут. Эх.
Да и они знают всегда сами, куда им идти.

…А штуковина «лампа» перестаёт быть лампой, когда из неё выкрутят, собственно, лампу?..
(Тут на улицу выброшена настольная лампа, без лампочки в плафоне).
До каких пор ты готов сжалиться, пока от лампы будут отцеплять все составные её части; ты, продолжающий(ая) называть её лампой?
Она-то уже не такая ламповая, что прежде!
Потом пригласим того, кто не знает предыстории; ни исторических, ни предысторических времён, попросим взглянуть на детальки и сказать нам, чтО они.
Не лампа. Груда деталек. Ну или то, что в ней он видит, не обладая ни инженерным мышлением, ни знанием о временах.
А ты молчи и верь в лампу.
Верь, верь в каждый конструкт у тебя в голове, ныне временем сокрушённый. Верь в изначальность всех признаков мира; в то, что мог бы глазами и руками понять разваленные детальки — пусть промолчат, что они были лампой.
Потом расщепите с вашим гостем «лампу» на атомы и попробуйте собрать назад.
…Зато ты знал её лично и помнишь до сих пор, что ж. Ты на редкость милостив сегодня по велению памяти. Для тебя она, если уж не лампа, то — то, что несёт в себе идею лампы. Останки лампы — тоже лампа. Идея лампы — тоже лампа. Но дай времени приказывать, и оно тебе возразит и согласится в единый час.
Лампа забыла, как лампой быть. Несите следующую. Сколько ты ни снисходителен, но бессмертная, вневременная память о лампе не сумеет уже светить на твоём письменном столе, в то время как ты и твой гость просиживаете ночь за долгим разговором и тарелкой бутербродов.

Это всё неважно. У меня нет ни лампы, она позади, мимо; ни атомного расщепителя, — только блокнот и нерабочий фотоаппарат.
Для него было исключение из правила «не больше, чем унести в кармане», а тут вон как. Прогулка приобретает особую, с привкусом морковного сока и специй, бессмысленность. Идите лесом, если от неё теперь чего-то ждёте…
Есть у меня любимый «лес» и любимое место над этим лесом. Для многих он очень даже парк, ведь он в городе и тоже ненастоящий — совсем как нынешняя ненастоящая холодная весна. Но для меня — лес, расположившийся вниз по склону и у речушки, как в огромной чаше. Сидеть на этом склоне — редкое удовольствие. У меня к этому склону большая склонность. Кстати, о большой «склонности», как степени измерения угла склона — так тут она вправду большая.
Моя ручка упала на корни вцепившегося в холм наклонного дерева, и ручке протянута рука помощи.
Я жажду каламбуров и двусмысленностей, я вожделею их, упиваюсь ими.
Ведь двусмысленность — это уже не бессмысленность.
А сарказм — не губитель искренности, правда же?
Правда?
Нависая над лесом, наклонное, стелющееся дерево, на котором имею счастье сидеть, боится отвалиться от холма. И держится, вонзается прочнее. Лес не страшен. Там другие деревья, некоторые лучше, некоторые хуже его. А страшен переход, падение. И страшна гибель, которая пришла слишком скоро. И оно живёт и цепляется за свой склон.
Столько всего надо успеть…
Сколько?
Чего?..
…А тут повис синий шар. Его ленточка обмотана вокруг ветки несколько раз. Он не на своём месте. Но я посмотрю на того, кто скажет, что ему не хорошо на этом склоне, над лесом-пропастью!
Спроси меня, кто ты ни есть, про этот склон. Здесь невероятно хорошо. Город слышно, но не видно. Птицы поют, а лес зелено зеленеет и прячет их, и рассеивает их голоса на все лады и оттенки зелёного.
Но только ни на шаг не отходи, не сползай с наклонного дерева, ни влево, ни вправо, ни вперёд, ни назад, а то момент нарушится.
Сиди. Я даже немного подвинусь, чтобы дать посидеть тебе, мой безликий друг, там, где лучше всего видно лес и хуже всего — город; там, где всего удобнее на этом дереве.
Обычно у всех есть цель. Или они склонны к другим склонам. А вы придёте, я верю. Лучше всего тогда, когда шар ещё не сдуется. Иначе — немного не то.
…С каждой буковкой всё легче. По накатанной. Где тот момент, когда я перестаю взвешивать и измерять свои письма, и пересекается ли он с тем моментом, когда в них перестанет вчитываться любой собеседник и адресат?…
По-моему, вам всем нужно немного отдыха на холме.

По-моему, я немного мёрзну.
И надо готовить себе дома котлеты. Спросите любого — большинство войн нашего века творятся именно из-за котлет.
Кто должен готовить, а кто — есть.
Кто есть их может, а кто — нет.
Где взять их больше и чьи отнять.
Кому продать и на что купить.
Кто взял без спросу твои и съел.
Какие вредно, какие — нет.
Кто будет готовить их для тебя.
Какого фарша и сколько грамм…
Видите? Это котлета преткновения, котлета раздора, котлета войны.
Если ты ешь мясо, ты страдаешь от котлет. Точка. Жертвоприношение себя котлетам. Быть порубленным кем-то на фарш.
Слишком много значения придаётся вами и нами котлетам?
Ох, да какое же наше дело до котлет! пока они нас не погубят…
Шучу. Конечно, не погубят. Конечно.
Размещайте свои котлеты, буковки и смыслы в специально отведённых местах, и будет вам счастье.

Лучей солнца тебе, синий шарик.

 

13.05.17

«Шарики за ролики у тебя не зайдут?..»

Как вы думаете, кто такой роллер?
Правильно, — человек, у которого есть ролики и который иногда достаёт их из пыльного шкафа и отчаянно использует для катания. Не больше и не меньше.


Я всё ещё не разрешила свои проблемы с документами в универчике, который покидаю (пытаюсь покинуть; это место не желает меня отпускать, вцепляясь в меня всеми своими бумажкократическими лапами). Ну, тот самый универчик — у него на одном боку нарисован синий Вернадский, а на другом — жёлтый Выготский.
С собой в метро взяла ролики. Погода-то отличная, покатаюсь на обратном пути. И угораздило меня написать обо всём этом одному хорошему чуваку. И подкинули мне интересную мысль. И вот я её уже приняла всей душой. Потому что у меня нету своего мнения, конечно же!


Ну и Оно началось. Оно — моё путешествие от Юго-Западной и до Сходненской. Пересечь Москву с одного краешка на другой. Забегая… заезжая вперёд, скажу: роликов не снимала, общественным транспортом, гугл-картами не пользовалась. Только компасом один раз, ну и круглой картой возле станции Смоленской. Ай да молодец.
Камера моего телефона всё ещё бунтует.
А начинается путь, конечно, от МПГУшечки, парка Никулино, станции метро Юго-Западной — и местной достопримечательности: Площади Трёх Фастфудов. Не-а, они расположены совсем не так, как на моей картинке, но поверьте: всякий студент или другой завсегдатай Южки знает их наизусть. Фастфудами не соблазнилась. Я была верна своей свеженькой и сочной шаурме (ребята, она продаётся на углу торгового центра Альмирал, отменная точка).


Обнимая шаурму, ехала по проспекту Вернадского. Если честно, я там вдруг подумала, что всё, этого хватит.
Наивная.
Проспект, проспект, проспект… потом он кончился, я купила себе яблоко в какой-то палатке на метро Университет. И начала встречать памятники. Встречая памятники, читала про тех, кому они поставлены. Всё просто. Джавахарлал Неру, потом Симон Боливар, потом академик Александр Прохоров. Потом — Юрий Гагарин. Потом памятники кончились, а с ними — мой исторический экскурс. Но путь продолжался.
Выбралась-поблуждала…
Андреевский мост был отважно покорён, и я принялась спускаться по ступенькам. Я вообще много спускалась-поднималась по ступенькам, а ещё ехала по плитке. Вы должны понимать, что для роллера это кошмар. Особенно для роллера с одним разболтанным дребезжащим колёсиком.
Внизу, на Лужнецкой набережной, нашла крошечный магазинчик с едой, где и купила себе воду в пластиковой бутылке. Я размахивала этой бутылкой как могла. Я наслаждалась. Я тормозила об светофоры бутылкой. Теперь мне было больше не нужно обнимать столбы. Бутылка хрустела, прижимаемая к столбам моим весом, помноженным на мою скорость, и бутылка эта нравилась мне всё более.


Посмотрела на проезжающую по Андреевскому мосту «Ласточку». Посмотрела на пароходик на Москве-реке. Посмотрела вперёд и решила продолжать путь. Там была разграничена дорожка: пешеходы/велосипеды и прочая колёсная братия. И я немного размышляла, к кому себя отнести; а потом решила, что просто буду объезжать немногочисленных людей, которые выбирали дорожки крайне беспорядочно.
Дальше — по Садовому кольцу. «Александра, Александра, этот город наш с тобою…» Ыыы, о чём это я. Ну, впрочем, в голове у меня крутились ровно четыре песни, и эта — одна из них.
На Смоленской я взглянула на местную карту и достала компас.
Все качели на площади с памятником Маяковскому были заняты.
А потом я выехала на почти уже родную Тверскую-Ямскую.
А потом на Ленинградку.
А потом я упала.
Да-да, упала! и жаль, что вы этого не видели: меня так перевернуло и занесло, что любой акробат позавидует. В брюках и в моей коже прибавилось дырок ровно на две штуки.
Поэтому я повязала шарфик на ногу.


На метро Сокол чувак-иностранец спрашивал у меня дорогу до метро, и я надеюсь, что сориентировала его удачно.


А дальше я дорогу знаю так хорошо, что даже рассказывать неинтересно. Кто захочет — сам взглянет на карту, которую я прикрепляю к посту здо-о-о-ровенным документом. Кому лень открывать и интересоваться — вот траектория на карте Москвы.


В общем, мне было классненько.

(а так хотелось тут сделать инфографику…)

 

 

Рассвет…

Я растворюсь в рассвете,
В нём нет сжигающей страсти,
В нём небосвод светел –
Нежнее, чем на закате.
И звуки клавишных с крыши –
Мне бальзамом на раны.
Солнце песнею дышит…
Я проснулась так рано.
Помню, мне струны порвали
Вечером сердце на части;
Звоны заката звали,
Но скрылись в ночной пасти.
Помню, фонарь блёклый
Мне заморочил разум…
Солнце пронзило стёкла,
Город проснулся разом.
Нового дня буханка –
Только из печки звёздной.
Я встаю спозаранку,
Свет прогоняет грёзы.
Солнце – ко мне навстречу.
Хочешь – со мною иди же!
Может, отсрочат вечер
Звуки клавишных с крыши…

 

10.2.2016

слабое

спрячусь за скобками, если я таинственен или не очень смел
закутаюсь в многоточия, как в жемчуга и мех
напишу о смехе, хотя мои мысли сожрали мой смех
у меня целый склеп нелепых словесных тел

ты мне не скажешь, когда мне нужно прекратить
ты мне не скажешь, что я перегнул в этот раз
ты ишешь всего без прикрас, но боишься: выйдет приказ,
если скажешь мне, что так невозможно жить

боишься испоганить, испачкать
суровый живой белый мир у твоих ног
он хорош, но не идеален, а значит
ты будешь возвращаться безмолвно к нему вновь и вновь

не бойся, я тоже не отважный
нет смелости в хороводах, водимых вокруг да около
ты меня напугаешь к вечеру даже слишком яркими окнами
мой чисто-белый мирок не заснеженный —
лишь бумажный

Компас

У меня на ладони
След от старого компаса.
Я не раз ещё вспомню,
Как ветер солёный наполнил мне волосы.

Свитер мой не отстиран.
Вписанный в вечный пейзаж,
Я покинул свою квартиру.
Я в тот день был не ваш.

И сетки-решётки ловили
Ледяных рыб, а те таяли из-за лучей.
И мы с тобой плыли многие мили,
А я — миру всему и ничей.

Я видел женщину и её мужа.
Они несли, обнимая, мешок щебёнки,
Как будто думали о ребёнке.

И цвет, и линии плавали в лужах.

И это была, конечно же, осень,
А потом, тем же днём, это было и море тоже.

Мимо — подросток рыжеволосый
Со светлой, как местные стены, кожей.

И были полёты, конечно,
Пустые окна под прежней крышею,
И я стремился неспешно,
А город, золотом вышитый,
Твердил: эй! вей, ветер морской с реки!
И я пёрышко выпустил улететь с руки.

Ветер был весенне-осенний,
Курс норд-норд-вэст, и ни шторма, ни землетрясения,
А только голос, такой, как мой:
Ничей, но всему миру, как море;
И у меня с этой осень-весной
Молчание в разговоре
И в молчании разговор.
Но если б я вам молчал,
То был бы бесценного — самый обычный вор.
Я не раз находил причал,
Как и сотни лодок, янтарных яхт, корабли.
И ветер мой путь продлил,
И я о мире молил,
И мир был мил,
И мне вняли
И дали сил.
Огни
Сияли.
Я спрятался в синей закатной тени
И поплыл вдоль строений и строк,
Вдыхая воздух со строек.
И я успел, наверное, в срок.
Шёл по компасу, а теперь он твой.
Иди, открой
Его крышку, а с нею — себе море.
Я сидел на камне, и волны в отлив
Уходили, и каждый шаг был сделан не зря.
Я, верно, жив?
Я, верно, дряхл?
Я покинул весною море имени ноября.

В белом городе потухала заря.

Ночная прогулка

Рисунок по фото. Гуляла я как-то тут ночью…
А фото, если тут вдруг не появится, я не покажу. Слишком уж непохоже получилось; воспринимайте теперь отдельно.

Отчаянный рисовальщик

Иду от Спортивной вдоль шоссе, громко пою, потому как никого нет, кроме машин; наслаждаюсь солнцем. Потом — перебегаю на последних секундах, шатаюсь; снова пою. Временами сворачиваю в переулки и делаю фотографии.
Я решила поехать на МЦК, а потом передумала. Так и решено, что мне нужно приключение.
Почти рандомно сворачивая, вдруг выхожу к станции метро. Это Фрунзенская. Люди. Толпа набегает почти исключительно с одной стороны — я встречаю её и оглядываюсь.
Одна забегаловка у самого метро; вторая прячется за тремя поворотами, но к ней нескончаемые агрессивные указатели. Прежде чем зайти в неё, трачу драгоценный заряд телефона на пару фотографий.
Ем. Читаю переписку. Ем. Сосед по стойке уходит, и я снова делаю пару фото камерой телефона в окно. Переписка движется в никуда.
Тут, оказывается, неплохо. Заманчиво глядеть на курящих над лестницами и под спутанными ветками девушек и ребят; похоже, им уютно снаружи.
Переписка движется. Кидаю пару реплик и не ловлю ответа.
Шмыгаю носом. Чай горячий — пожалуй, слишком.
Я плюю на всё и выключаю мобильный. Беру мороженое к чаю и иду на улицу.
Только прогуляюсь, и больше ничего.

Сквозь голый костяк веток так хорошо видно дома.
Местность живописная; чуть степлеет — и приеду рисовать.
Лишь бы до листьев. Листья сюда не идут.
Белобрысый парень на лестнице докуривает сигарету, бросает и уходит.
Здесь, должно быть, очень удобно сидеть. Летом. Сейчас слишком, слишком холодно.
Плутаю в кремовых колоннах и наконец спускаюсь.
Парковка.
Прохожие.
Здания вблизи расплываются, и я теряюсь в окнах и перекрёстках. Сосредотачиваюсь и собираюсь из кусочков.
Синее чудо из стекла — какой-то банк.
Про прохожих мне всё отчётливее кажется, что это толпы студентов: всякий, кто хоть чуточку жил в городах, умеет их распознавать. Вот только откуда начало потока?
…А эти студенты очень-очень любят шарфы.

…Мне снова в никуда идти из ниоткуда;
И я прошу тебя — спаси, чужак…

Стайка китаянок. У них  частенько видела у девушек-подружек куртки на один фасон. Так и у двоих в этой компании: зелёные, с удобными большими карманами на блестящих застёжках.
Та, что повыше, рассказывает что-то, и остальные смеются.
Я продолжаю идти навстречу потоку студентов.

— …мороженое! Смотри, ещё один с мороженым; оно что сегодня, по акции?..

Забор справа увит декоративным растением, на нём — высохшие ягоды. Жалею, что нет камеры.
А по весне всё это зазеленеет.
Мимо меня смеются и шутят бегущие люди.
Облокачиваюсь о забор, пропуская прохожих, размешиваю кусок мороженого в чае и смотрю на кирпичное бордовое здание: оно оказывается институтом имени Сеченова. Вот как! Значит, это студенты-медики…
Смотрю на них по-новому. Возвращаюсь к колоннам и метро. Этой дорогой они ходят шесть лет подряд, а я только чуточку коснуться. Шесть лет! Надоест и примелькается хоть с мороженым в руке, хоть без.
А я и вовсе забуду.

И, возвращаясь к метро, снова плюю на всё; в забегаловке из-под крана набираю в баночку воду, и роняю карандаш и стакан; какой-то парень поднимает и протягивает.
Снаружи мелко сыплет последним снегом, и я на минуту замираю.
Двигаюсь, сажусь на краю перил. Контур; мокрый лист; и первым я трогаю синий стеклянный дом: то самое здание банка.
Что мне снег!..
Он и вправду скоро прекращается.

…Вокруг меня теперь курсируют толпы тех самых студентов-медиков. Они шутят с панчлайном про синдром Туретта и предлагают друг другу сходить к терапевту.

Капает сверху. Сильнее мокрю лист; вспоминаю утреннюю хохму о том, как сильно акварель любит воду; чем больше, тем лучше; залить весь лист и утонуть самому.
Осознаю, что нога замёрзла; проверяю, не отваливается ли ещё какая часть тела; сержусь на большой палец левой руки и крепче цепляюсь за кисточку.
Где-то на середине недоделки мне вдруг нравится. Это не повторяется ни на секунду более, кроме частностей; вначале того тоже не было.
Чертовски замёрзла; и, похоже, мороженое с остывшим чаем было лишним.
Крупно дрожу.
А на рисунке тем временем появляются люди…

Приходится греться в забегаловке. Очень долго отхожу. Над сохнущим рисунком стараюсь не дышать,а потом зачем-то промакиваю угол шарфом. Беру чай с собой в метро. Бегаю. Проливается. Плевать.
Надеваю в вагоне шапку с перчатками, и это, должно быть, очень странно выглядит.
Думаю о том, что хотелось бы рисовать лица из метро. Дрожу; вагон продувается.
Выбегаю на Краснопресненской, ищу, где погреть руки.
В переходе юноша громко, на надрыве поёт под гитару «Прогулки по воде». Делю мелочь между ним и подпевающим ему нищим с собакой; а грея руки под краном в забегаловке думаю, справедливо ли было отдать большую часть музыканту.
Бегу до метро мимо подземного перехода, не спускаясь; думаю про парня и пытаюсь угадать его пение сквозь толщу асфальта и людских разговоров; сквозь шум дороги и ветра. Не угадывается.
В метро наконец-то согреваюсь, спрятавшись между уютных строк. Снаружи уже темно, и в пряничных домиках Города разливается лимонный свет.

   

 

   

 

  

 

Сегодня для нас всех двадцать пятое февраля

*звук шагов*
Это уходит сегодняшний день. Или ещё кто-то.
Я не знаю, зачем мне музыка, если — мне одной.