Кажется, я немного мёрзну

Началось всё с того, как автобус, когда мне случилось перебегать на его зелёный, то ли чихнул, то ли вздохнул.
…Нет, с того, что две девчушки, рыжая и темнокожая, здорово что-то рассказывали, смеялись, идя навстречу.
…Или с того, как обнаружилось, что у фотоаппарата в рюкзаке за спиной аккумулятор вынут и забыт дома. Заряженный.
…Когда ты идёшь и долгую дорогу несёшь на своих плечах «кого-то», у «кого» пустота в том месте, где всегда и раньше был «источник жизни», — что-то в твоём восприятии невозвратно меняется.
…И я знаю, куда пойдут те, кто считает, что у всякой прогулки должна быть «цель» и «смысл».
Далеко пойдут. Эх.
Да и они знают всегда сами, куда им идти.

…А штуковина «лампа» перестаёт быть лампой, когда из неё выкрутят, собственно, лампу?..
(Тут на улицу выброшена настольная лампа, без лампочки в плафоне).
До каких пор ты готов сжалиться, пока от лампы будут отцеплять все составные её части; ты, продолжающий(ая) называть её лампой?
Она-то уже не такая ламповая, что прежде!
Потом пригласим того, кто не знает предыстории; ни исторических, ни предысторических времён, попросим взглянуть на детальки и сказать нам, чтО они.
Не лампа. Груда деталек. Ну или то, что в ней он видит, не обладая ни инженерным мышлением, ни знанием о временах.
А ты молчи и верь в лампу.
Верь, верь в каждый конструкт у тебя в голове, ныне временем сокрушённый. Верь в изначальность всех признаков мира; в то, что мог бы глазами и руками понять разваленные детальки — пусть промолчат, что они были лампой.
Потом расщепите с вашим гостем «лампу» на атомы и попробуйте собрать назад.
…Зато ты знал её лично и помнишь до сих пор, что ж. Ты на редкость милостив сегодня по велению памяти. Для тебя она, если уж не лампа, то — то, что несёт в себе идею лампы. Останки лампы — тоже лампа. Идея лампы — тоже лампа. Но дай времени приказывать, и оно тебе возразит и согласится в единый час.
Лампа забыла, как лампой быть. Несите следующую. Сколько ты ни снисходителен, но бессмертная, вневременная память о лампе не сумеет уже светить на твоём письменном столе, в то время как ты и твой гость просиживаете ночь за долгим разговором и тарелкой бутербродов.

Это всё неважно. У меня нет ни лампы, она позади, мимо; ни атомного расщепителя, — только блокнот и нерабочий фотоаппарат.
Для него было исключение из правила «не больше, чем унести в кармане», а тут вон как. Прогулка приобретает особую, с привкусом морковного сока и специй, бессмысленность. Идите лесом, если от неё теперь чего-то ждёте…
Есть у меня любимый «лес» и любимое место над этим лесом. Для многих он очень даже парк, ведь он в городе и тоже ненастоящий — совсем как нынешняя ненастоящая холодная весна. Но для меня — лес, расположившийся вниз по склону и у речушки, как в огромной чаше. Сидеть на этом склоне — редкое удовольствие. У меня к этому склону большая склонность. Кстати, о большой «склонности», как степени измерения угла склона — так тут она вправду большая.
Моя ручка упала на корни вцепившегося в холм наклонного дерева, и ручке протянута рука помощи.
Я жажду каламбуров и двусмысленностей, я вожделею их, упиваюсь ими.
Ведь двусмысленность — это уже не бессмысленность.
А сарказм — не губитель искренности, правда же?
Правда?
Нависая над лесом, наклонное, стелющееся дерево, на котором имею счастье сидеть, боится отвалиться от холма. И держится, вонзается прочнее. Лес не страшен. Там другие деревья, некоторые лучше, некоторые хуже его. А страшен переход, падение. И страшна гибель, которая пришла слишком скоро. И оно живёт и цепляется за свой склон.
Столько всего надо успеть…
Сколько?
Чего?..
…А тут повис синий шар. Его ленточка обмотана вокруг ветки несколько раз. Он не на своём месте. Но я посмотрю на того, кто скажет, что ему не хорошо на этом склоне, над лесом-пропастью!
Спроси меня, кто ты ни есть, про этот склон. Здесь невероятно хорошо. Город слышно, но не видно. Птицы поют, а лес зелено зеленеет и прячет их, и рассеивает их голоса на все лады и оттенки зелёного.
Но только ни на шаг не отходи, не сползай с наклонного дерева, ни влево, ни вправо, ни вперёд, ни назад, а то момент нарушится.
Сиди. Я даже немного подвинусь, чтобы дать посидеть тебе, мой безликий друг, там, где лучше всего видно лес и хуже всего — город; там, где всего удобнее на этом дереве.
Обычно у всех есть цель. Или они склонны к другим склонам. А вы придёте, я верю. Лучше всего тогда, когда шар ещё не сдуется. Иначе — немного не то.
…С каждой буковкой всё легче. По накатанной. Где тот момент, когда я перестаю взвешивать и измерять свои письма, и пересекается ли он с тем моментом, когда в них перестанет вчитываться любой собеседник и адресат?…
По-моему, вам всем нужно немного отдыха на холме.

По-моему, я немного мёрзну.
И надо готовить себе дома котлеты. Спросите любого — большинство войн нашего века творятся именно из-за котлет.
Кто должен готовить, а кто — есть.
Кто есть их может, а кто — нет.
Где взять их больше и чьи отнять.
Кому продать и на что купить.
Кто взял без спросу твои и съел.
Какие вредно, какие — нет.
Кто будет готовить их для тебя.
Какого фарша и сколько грамм…
Видите? Это котлета преткновения, котлета раздора, котлета войны.
Если ты ешь мясо, ты страдаешь от котлет. Точка. Жертвоприношение себя котлетам. Быть порубленным кем-то на фарш.
Слишком много значения придаётся вами и нами котлетам?
Ох, да какое же наше дело до котлет! пока они нас не погубят…
Шучу. Конечно, не погубят. Конечно.
Размещайте свои котлеты, буковки и смыслы в специально отведённых местах, и будет вам счастье.

Лучей солнца тебе, синий шарик.

 

13.05.17

Один комментарий

  1. […] котлеты рушат людские судьбы, о чём у меня как раз был рассказик, который ты так и не […]

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

ルイ・ヴィトンコピー ブランドコピー販売 スーパーコピー